Информационный портал!

Характеристика шапкина из пьесы гроза

Александр Островский Гроза Драма Общественный сад на высоком берегу Волги, за Волгой сельский вид. На сцене две скамейки и несколько кустов. ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ Кулигин сидит на скамье и смотрит за реку. Кудряш и Шапкин прогуливаются. Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса! Вот, братец ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и все наглядеться не могу. Пригляделись вы либо не понимаете, какая красота в природе разлита. Ну, да ведь с тобой что толковать! Ты у нас антик, химик. Кулигин показывает в сторону. Посмотри-ка, брат Кудряш, кто это там так руками размахивает? Это Дикой племянника ругает. Боится, что ль, он кого! Достался ему на жертву Борис Григорьич, вот он на нем и ездит. Уж такого-то ругателя, как у нас Савел Прокофьич, поискать еще! Ни за что человека оборвет. Хороша тоже и Кабаниха. Ну, да та хоть, по крайности, все под видом благочестия, а этот как с цепи сорвался! Унять-то его некому, вот он и воюет! Мало у нас парней-то на мою стать, а то бы мы его озорничать-то отучили. А что бы вы сделали? Вчетвером этак, впятером в переулке где-нибудь поговорили бы с ним с глазу на глаз, так он бы шелковый сделался. А про нашу науку-то и не пикнул бы никому, только бы ходил да оглядывался. Недаром он хотел тебя в солдаты-то отдать. Хотел, да не отдал, так это все одно, что. Не отдаст он меня: он чует носом-то своим, что я свою голову дешево не продам. Это он вам страшен-то, а я с ним разговаривать умею. Что тут: ой ли! Я грубиян считаюсь; за что ж он меня держит? Стало быть, я ему нужен. Ну, значит, я его и не боюсь, а пущай же он меня боится. Уж будто он тебя и не ругает? Он без этого дышать не. Да не спускаю и я: он слово, а я десять; плюнет, да и пойдет. Нет, уж я перед ним рабствовать не стану. С него, что ль, пример брать! Ну вот, коль ты умен, так ты его прежде учливости-то выучи, да потом и нас учи. Жаль, что дочери-то у него подростки, больших-то ни одной. А то что бы? Я б его уважил. Больно лих я на девок-то! Проходят Дикой и Борис, Кулигин снимает шапку. Отойдем к сторонке: еще привяжется, пожалуй. ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ Те. Баклуши ты, что ль, бить1 сюда приехал? Праздник; что дома-то делать. Найдешь дело, как захочешь. Раз тебе сказал, два тебе сказал: "Не смей мне навстречу попадаться"; тебе все неймется! Куда ни поди, тут ты и есть! Что ты, как столб, стоишь-то? Тебе говорят аль нет? Я и слушаю, что ж мне делать еще! Дикой посмотрев на Бориса. Я с тобой и говорить-то не хочу, с езуитом. ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ Кулигин, Борис, Кудряш и Шапкин. Что у вас, сударь, за дела с ним? Не поймем мы никак. Охота вам жить у него да брань переносить. Уж какая охота, Кулигин! Да какая же неволя, сударь, позвольте вас спросить? Коли можно, сударь, так скажите. Отчего ж не сказать? Знали бабушку нашу, Анфису Михайловну? Ну, как не знать! Батюшку она ведь невзлюбила за то, что он женился на благородной. По этому-то случаю батюшка с матушкой и жили в Москве. Матушка рассказывала, что она трех дней не могла ужиться с родней, уж очень ей дико. Еще бы не дико! Большую привычку нужно, сударь, иметь. Воспитывали нас родители в Москве хорошо, ничего для нас не жалели. Меня отдали в Коммерческую академию, а сестру в пансион, да оба вдруг и умерли в холеру, мы с сестрой сиротами и остались. Потом мы слышим, что и бабушка здесь умерла и оставила завещание, чтобы дядя нам выплатил часть, какую следует, когда мы придем в совершеннолетие, только с условием. С каким же, сударь? Если мы будем к нему почтительны. Это значит, сударь, что вам наследства вашего не видать. Да нет, этого мало, Кулигин! Он прежде наломается над нами, надругается всячески, как его душе угодно, а кончит все-таки тем, что не даст ничего или так, какую-нибудь малость. Да еще станет рассказывать, что из милости дал, что и этого бы не следовало. Узд это у нас в купечестве такое заведение. Опять же, хоть бы вы и были к нему почтительны, нешто кто ему запретит сказать-то, что вы непочтительны? Уж он и теперь поговаривает иногда: "У меня свои дети, за что я чужим деньги отдам? Через это я своих обидеть должен! Значит, сударь, плохо ваше. Кабы я один, так бы ничего! Я бы бросил все да уехал. А то сестру жаль. Он было и ее выписывал, да матушкины родные не пустили, написали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь была — и представить страшно. Нешто они обращение понимают! Как же вы у него живете, сударь, на каком положении? Да ни на каком. То есть через год разочтет, как ему будет угодно. У него уж такое заведение. У нас никто и пикнуть не смей о жалованье, изругает на чем свет стоит. Нешто ты мою душу можешь знать? А может, я приду в такое расположение, что тебе пять тысяч дам". Вот ты и поговори с ним! Только еще он во всю свою жизнь ни разу в такое-то расположение не приходил. Что ж делать-то, сударь! Надо стараться угождать как-нибудь. В том-то и дело, Кулигин, что никак невозможно. На него и свои-то никак угодить не могут; а уж где ж мне? Кто ж ему угодит, коли у него вся жизнь основана на ругательстве? А уж пуще всего из-за денег; ни одного расчета без брани не обходится. Другой рад от своего отступиться, только бы унялся. А беда, как его поутру кто-нибудь рассердит! Целый день ко всем придирается. Тетка каждое утро всех со слезами умоляет: "Батюшки, не рассердите! Попал на базар, вот и конец! Хоть в убыток проси, без брани все-таки не отойдет. А потом и пошел на весь день. А вот беда-то, когда его обидит такой человек, которого не обругать не смеет; тут уж домашние держись! Как-то его на Волге на перевозе гусар обругал. А каково домашним-то было! После этого две недели все прятались по чердакам да по чуланам. Никак, народ от вечерни тронулся? Проходят несколько лиц в глубине сцены. Пойдем, Шапкин, в разгул! Эх, Кулигин, больно трудно мне здесь, без привычки-то. Все на меня как-то дико смотрят, точно я здесь лишний, точно мешаю. Обычаев я здешних не знаю. Я понимаю, что все это наше русское, родное, а все-таки не привыкну никак. И не привыкнете никогда, сударь. Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие! В мещанстве, сударь, вы ничего, кроме грубости да бедности нагольной, не увидите. И никогда нам, сударь, не выбиться из этой коры! Потому что честным трудом никогда не заработать нам больше насущного хлеба. А у кого деньги, сударь, тот старается бедного закабалить, чтобы на его труды даровые еще больше денег наживать. Знаете, что ваш дядюшка, Савел Прокофьич, городничему отвечал? К городничему мужички пришли жаловаться, что он ни одного из них путем не разочтет. Городничий и стал ему говорить: "Послушай, — говорит, — Савел Прокофьич, рассчитывай ты мужиков хорошенько! Каждый день ко мне с жалобой ходят! Много у меня в год-то народу перебывает; вы то поймите: не доплачу я им по какой-нибудь копейке на человека, у меня из этого тысячи составляются, так оно; мне и хорошо! А между собой-то, сударь, как живут! Торговлю друг у друга подрывают, и не столько из корысти, сколько из зависти. Враждуют друг на друга; залучают в свои высокие-то хоромы пьяных приказных, таких, сударь, приказных, что и виду-то человеческого на нем нет, обличье-то человеческое потеряно. А те им за малую благостыню на гербовых листах 2 злостные кляузы строчат на ближних. И начнется у них, сударь, суд да дело, и несть конца мучениям. Судятся, судятся здесь да в губернию 3 поедут, а там уж их и ждут да отрадости руками плещут. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается; водят их, водят, волочат их, волочат, а они еще и рады этому волоченью, того только им и надобно. Я было хотел все это стихами изобразить. А вы умеете стихами? Мудрец был Ломоносов, испытатель природы. А ведь тоже из нашего, из простого звания. Вы бы и написали. Это было бы интересно. Мне уж и так, сударь, за мою болтовню достается; да не могу, люблю разговор рассыпать! Вот еще про семейную жизнь хотел я вам, сударь, рассказать; да когда-нибудь в другое время. А тоже есть что послушать. Входят Феклуша и другая женщина. Да что уж говорить! В обетованной земле' живете! И купечество все народ благочестивый, добродетелями многими украшенный! Щедростью и подаяниями многими! Я так довольна, так, матушка, довольна, по горлышко! За наше неоставление им еще больше щедрот приумножится, а особенно дому Кабановых. Нищих оделяет, а домашних заела. Только б мне, сударь, перпету-мобиль найти! Что ж бы вы сделали? Ведь англичане миллион дают; я бы все деньги для общества и употребил, для поддержки. Работу надо дать мещанству-то. А то руки есть, а работать нечего. А вы надеетесь найти перпетуум-мобиле? Вот только бы теперь на модели деньжонками раздобыться. ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ Борис. Мечтает себе — и счастлив. А мне, видно, так и загубить свою молодость в этой трущобе. Уж ведь совсем убитый хожу, а тут еще дурь в голову лезет! Ну, к чему пристало! Мне ли уж нежности заводить? Загнан, забит, а тут еще сдуру-то влюбляться вздумал. В женщину, с которой даже и поговорить-то -никогда не удастся! К все-таки нейдет она у меня из головы, хоть ты что хочешь. Идет с мужем, ну, и свекровь с ними! Ну, не дурак ли я? Погляди из-за угла да и ступай домой. С противоположной стороны входят Кабанова, Кабанов, Катерина и Варвара. ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ Кабанова, Кабанов, Катерина и Варвара. Если ты хочешь мать послушать, так ты, как приедешь туда, сделай так, как я тебе приказывала. Да как же я могу, маменька, вас ослушаться! Не очень-то нынче старших уважают. Не уважишь тебя, как же! Я, кажется, маменька, из вашей воли ни на шаг. Поверила бы я тебе, мой друг, кабы своими глазами не видала да своими ушами не сдыхала, каково теперь стало почтение родителям от детей-то! Хоть бы то-то помнили, сколько матери болезней от детей переносят. Если родительница что когда и обидное, по вашей гордости, скажет, так, я думаю, можно бы перенести! А, как ты думаешь? Мать стара, глупа; ну, а вы, молодые люди, умные, не должны с нас, дураков, и взыскивать. Кабанов вздыхая, в сторону. Да смеем ли мы, маменька, подумать! Ведь от любви родители и строги-то к вам бывают, от любви вас и бранят-то, все думают добру научить. Ну, а это нынче не нравится. И пойдут детки-то по людям славить, что мать ворчунья, что мать проходу не дает, со свету сживает. А сохрани господи, каким-нибудь словом снохе' не угодить, ну и пошел разговор, что свекровь2 заела. Нешто, маменька, кто говорит про вас? Не слыхала, мой друг, не слыхала, лгать не хочу. Уж кабы я слышала, я бы с тобой, мой милый, тогда не так заговорила. Вот долго ли согрешить-то! Разговор близкий сердцу пойдет, ну и согрешишь, рассердишься. Нет, мой друг, говори что хочешь про. Никому не закажешь говорить: в глаза не посмеют, так за глаза станут. Полно, полно, не божись! Я уж давно вижу, что тебе жена милее матери. С тех пор как женился, я уж от тебя прежней любви не вижу. В чем же вы, маменька, это видите? Да во всем, мой друг! Мать чего глазами не увидит, так у нее сердце вещун', она сердцем может чувствовать. Аль жена тебя, что ли, отводит от меня, уж не знаю. Для меня, маменька, все одно, что родная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит. Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя не спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу небось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли, как ты мужа любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь. Нашла место наставления читать. Ты про меня, маменька, напрасно это говоришь. Что при людях, что без людей, я все одна, ничего я из себя не доказываю. Да я об тебе и говорить не хотела; а так, к слову пришлось. Да хоть и к слову, за что ж ты меня обижаешь? Уж и обиделась. Напраслину-то терпеть кому ж приятно! Знаю я, знаю, что вам не по нутру мои слова, да что ж делать-то, я вам не чужая, у меня об вас сердце болит. Я давно вижу, что вам воли хочется. Ну что ж, дождетесь, поживете и на воле, когда меня не. Вот уж тогда делайте что хотите, не будет над вами старших. А может, и меня вспомянете. Да мы об вас, маменька, денно и нощно бога молим, чтобы вам, маменька, бог дал здоровья и всякого благополучия и в делах успеху. Ну, полно, перестань, пожалуйста. Может быть, ты и любил мать, пока был холостой. До меня ли тебе: у тебя жена молодая. Одно другому не мешает-с: жена само по себе, а к родительнице я само по себе почтение имею. Так променяешь ты жену на мать? Ни в жизнь я этому не поверю. Да для чего ж мне менять-с? Ну да, так и есть, размазывай! Уж я вижу, что я вам помеха. Думайте как хотите, на все есть ваша воля; только я не знаю, что я за несчастный такой человек на свет рожден, что не могу вам угодить ничем. Что ты сиротой-то прикидываешься? Что ты нюни-то распустил? Ну какой ты муж? Посмотри ты на себя! Станет ли тебя жена бояться после этого? Да зачем же ей бояться? С меня и того довольно, что она меня любит. Да ты рехнулся, что ли? Тебя не станет бояться, меня и подавно. Какой же это порядок-то в доме будет? Ведь ты, чай, с ней в законе живешь. Али, по-вашему, закон ничего не значит? Да уж коли ты такие дурацкие мысли в голове держишь, ты бы при ней-то, по крайней мере, не болтал да при сестре, при девке; ей тоже замуж идти: этак она твоей болтовни наслушается, так после муж-то нам спасибо скажет за науку. Видишь ты, какой еще ум-то у тебя, а ты еще хочешь своей волей жить. Да я, маменька, и не хочу своей волей жить. Где уж мне своей волей жить! Так, по-твоему, нужно все лаской с женой? Уж и не прикрикнуть на нее и не пригрозить? И это, может быть, по-твоему, ничего? Что с дураком и говорить! И мы сейчас, только раз-другой по бульвару пройдем. Ну, как хотите, только ты смотри, чтобы мне вас не дожидаться! Знаешь, я не люблю. Нет, маменька, сохрани меня господи! ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ Те же, без Кабановой. Вот видишь ты, вот всегда мне за тебя достается от маменьки! Вот жизнь-то моя какая! Чем же я-то виновата? Кто ж виноват, я уж не знаю, Варвара. То все приставала: "Женись да женись, я хоть бы поглядела на тебя на женатого". А теперь поедом ест, проходу не дает — все за. Так нешто она виновата? Мать на нее нападает, и ты. А еще говоришь, что любишь жену. Скучно мне глядеть-то на тебя! Что ж мне делать-то? Знай свое дело — молчи, коли уж лучше ничего не умеешь. Что стоишь — переминаешься? По глазам вижу, что у тебя и на уме-то. К Савелу Прокофьичу хочется, выпить с. Что, не так, что ли? Ты, Тиша, скорей приходи, а то маменька опять браниться станет. Ты проворней, в самом деле, а то знаешь ведь! Уж как не знать! Нам тоже невелика охота из-за тебя брань-то принимать. ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ Катерина и Варвара. Так ты, Варя, жалеешь меня? Варвара глядя в сторону. Так ты, стало быть, любишь меня? За что ж мне тебя не любить-то? Ты милая такая, я сама тебя люблю до смерти. Катерина Знаешь, мне что в голову пришло? Отчего люди не летают? Я не понимаю, что ты говоришь. Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Какая я была резвая! Я у вас завяла. Ты думаешь, я не вижу? Такая ли я была! Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле. Маменька во мне души не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать не принуждала; что хочу, бывало, то и делаю. Знаешь, как я жила в девушках? Вот я тебе сейчас расскажу. Встану я, бывало, рано; коли летом, так схожу на ключок, умоюсь, принесу с собой водицы и все, все цветы в доме полью. У меня цветов было много-много. Потом пойдем с маменькой в церковь, все и странницы,—у нас полон дом был странниц; да богомолок. А придем из церкви, сядем за какую-нибудь работу, больше по бархату золотом, а странницы станут рассказывать: где они были, что видели, жития' разные, либо стихи поют2. Так до обеда время и пройдет. Тут старухи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к вечерне, а вечером опять рассказы да пение. Да ведь и у нас то же. Да здесь все как будто из-под неволи. И до смерти я любила в церковь ходить! Точно, бывало, я в рай войду и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится. Точно как все это в одну секунду. Маменька говорила, что все, бывало, смотрят на меня, что со мной делается. А знаешь: в солнечный день из купола такой светлый столб вниз идет, и в этом столбе ходит дым, точно облако, и вижу я, бывало, будто ангелы в этом столбе летают и поют. А то, бывало, девушка, ночью встану — у нас тоже везде лампадки горели — да где-нибудь в уголке и молюсь до утра. Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама не знаю, о чем молюсь и о чем плачу; так меня и найдут. И об чем я молилась тогда, чего просила, не знаю; ничего мне не надобно, всего у меня было. А какие сны мне снились, Варенька, какие сны! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и все поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся. А то, будто я летаю, так и летаю по воздуху. И теперь иногда снится, да редко, да и не. Нет, я знаю, что умру. Ох, девушка, что-то со мной недоброе делается, чудо какое-то! Никогда со мной этого не. Что-то во мне такое необыкновенное. Точно я снова жить начинаю, или. Что же с тобой такое? Катерина берет ее за руку. А вот что, Варя: быть греху какому-нибудь! Такой на меня страх, такой-то на меня страх! Точно я стою над пропастью и меня кто-то туда толкает, а удержаться мне не за. Хватается за голову рукой. Лучше бы я больна была, а то нехорошо. Лезет мне в голову мечта какая-то. И никуда я от нее не уйду. Думать стану — мыслей никак не соберу, молиться — не отмолюсь никак. Языком лепечу слова, а на уме совсем не то: точно мне лукавый в уши шепчет, да все про такие дела нехорошие. И то мне представляется, что мне самое себе совестно сделается. Перед бедой перед какой-нибудь это! Ночью, Варя, не спится мне, все мерещится шепот какой-то: кто-то так ласково говорит со мной, точно голубь воркует. Уж не снятся мне, Варя, как прежде, райские деревья да горы, а точно меня кто-то обнимает так горячо-горячо и ведет меня куда-то, и я иду за ним, иду. Да что же это я говорю тебе: ты девушка. Ну, что ж мне говорить? Сделается мне так душно, так душно дома, что бежала. И такая мысль придет на меня, что, кабы моя воля, каталась бы я теперь по Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись. Только не с мужем. А ты почем знаешь? Еще бы не знать. Ах, Варя, грех у меня на уме! Сколько я, бедная, плакала, чего уж я над собой не делала! Не уйти мне от этого греха. Ведь это нехорошо, ведь это страшный грех, Варенька, что я другого люблю? Что мне тебя судить! У меня свои грехи. Что же мне делать! Сил моих не хватает. Куда мне деваться; я от тоски что-нибудь сделаю над собой! Вот погоди, завтра братец уедет, подумаем; может быть, и видеться можно. Нет, нет, не надо! Если я с ним хоть раз увижусь, я убегу из дому, я уж не пойду домой ни за что на свете. А вот погоди, там увидим. Нет, нет, и не говори мне, я и слушать не хоту. А что за охота сохнуть-то! Хоть умирай с тоски, пожалеют, что ль, тебя! Так какая ж неволя себя мучить-то! Входит Барыня с палкой и два лакея в треугольных шляпах сзади. ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ Те же и Барыня. Красота-то ваша вас радует? Вот красота-то куда ведет. Вот, вот, в самый омут. Все в огне гореть будете неугасимом. Все в смоле будете кипеть неутолимой. Вон, вон куда красота-то ведет! ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ Катерина и Варвар. Ах, как она меня испугала! Я дрожу вся, точно она пророчит мне что-нибудь. На свою бы тебе голову, старая карга! Что она сказала такое, а? Очень нужно слушать, что она городит. Она всем так пророчит. Всю жизнь смолоду-то грешила. Спроси-ка, что об ней порасскажут! Вот умирать-то и боится. Чего сама-то боится, тем и других пугает. Даже все мальчишки в городе от нее прячутся, грозит на них палкой да кричит передразнивая : "Все гореть в огне будете! У меня сердце упало. Боюсь, до смерти боюсь. Все она мне в глазах мерещится. Что это братец нейдет, вон, никак, гроза заходит. Что ты, с ума, что ли, сошла? Как же ты без братца-то домой покажешься? Да что ты уж очень боишься: еще далеко гроза-то. А коли далеко, так, пожалуй, подождем немного; а право бы, лучше идти. Да ведь уж коли чему быть, так и дома не спрячешься. Да все-таки лучше, все покойнее: дома-то я к образам да богу молиться! Я и не знала, что ты так грозы боишься. Я вот не боюсь. Как, девушка, не бояться! Не то страшно, что убьет тебя, а то, что смерть тебя вдруг застанет, как ты есть, со всеми твоими грехами, со всеми помыслами лукавыми. Мне умереть не страшно, а как я подумаю, что вот вдруг я явлюсь перед богом такая, какая я здесь с тобой, после этого разговору-то,— вот что страшно. Что у меня на уме-то! Комната в доме Кабановых. ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ Глаша собирает платье в узлы и Феклуша входит. Милая девушка, все-то ты за работой! Хозяина в дорогу собираю. Аль едет куда свет наш? Ну, скатертью ему дорога! А что, хозяйка-то станет выть' аль нет? Уж не знаю, как тебе сказать. Да она у вас воет когда? Уж больно я люблю, милая девушка, слушать, коли кто хорошо воет-то. А вы, девушка, за убогой-то присматривайте, не стянула б. Кто вас разберет, все вы друг на друга клеплете. Что вам ладно-то не живется? Уж у нас ли, кажется, вам, странным, не житье, а вы все ссоритесь да перекоряетесь. Греха-то вы не боитесь. Нельзя, матушка, без греха: в миру живем. Вот что я тебе скажу, милая девушка: вас, простых людей, каждого один враг3 смущает, а к нам, к странным людям, к кому шесть, к кому двенадцать приставлено; вот и надобно их всех побороть. Отчего ж к вам так много? Это, матушка, враг-то из ненависти на нас, что жизнь такую праведную ведем. А я, милая девушка, не вздорная, за мной этого греха. Один грех за мной есть точно, я сама знаю, что. Ну так что ж! По немощи моей господь посылает. А ты, Феклуша, далеко ходила? Я, по своей немощи, далеко не ходила; а слыхать — много слыхала. Говорят, такие страны есть, милая девушка, где и царей-то нет православных, а салтаны землей правят. В одной земле сидит на троне салтан Махнут турецкий, а в другой — салтан Махнут персидский; и суд творят они, милая девушка, надо всеми людьми, и, что ни судят они, все неправильно. И не могут онп, милая, ни одного дела рассудить праведно, такой уж им предел положен. У нас закон праведный, а у них, милая, неправедный; что по нашему зако-ну так выходит, а по-ихнему все напротив. И все судьи у них, в ихних странах, тоже все неправедные; так им, милая девушка, и в просьбах пишут: "Суди меня, судья неправедный! Отчего же так — с песьими? Пойду я, милая девушка, по купечеству поброжу: не будет ли чего на бедность. Вот еще какие земли есть! Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего не знаем. Еще хорошо, что добрые люди есть: нет-нет да и услышишь, что на белом свете делается; а то бы так дураками И померли. Входят Катерина и Варвара. ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ Катерина и Варвара. Тащи узел-то в кибитку, лошади приехали. Молоду тебя замуж-то отдали, погулять-то тебе в девках не пришлось: вот у тебя сердце-то и не уходилось. И никогда не уходится. Такая уж я зародилась, горячая! Я еще лет шести была, не больше, так что сделала! Обидели меня чем-то дома, а дело было к вечеру, уж темно; я выбежала на Волгу, села в лодку, да и отпихнула ее от берега. На другое утро уж нашли, верст за десять! Ну, а парни поглядывали на тебя? Неужто не любила никого? А ведь ты, Катя, Тихона не любишь. Нет, как не любить! Мне жалко его очень! Коли жалко, так не любишь. Да и не за что, надо правду сказать. И напрасно ты от меня скрываешься! Давно уж я заметила, что ты любишь другого человека. По чем же ты заметила? Как ты смешно говоришь! Маленькая я, что ли! Вот тебе первая примета: как ты увидишь его, вся в лице переменишься. Да ведь ты сама знаешь, что называть-то? Ну да, его, Варенька, его! Только ты, Варенька, ради бога. Ты сама-то, смотри, не проговорись как-нибудь. Обманывать-то я не умею, скрывать-то ничего не могу. Ну, а ведь без этого нельзя; ты вспомни, где ты живешь! У нас ведь дом на том держится. И я не обманщица была, да выучилась, когда нужно. Я вчера гуляла, так его видела, говорила с. Катерина после непродолжительного молчания, потупившись. Ну, так что ж? Жаль, говорит, что видеться негде. Катерина потупившись еще. Не говори мне про него, сделай милость, не говори! Я его и знать не хочу! Я буду мужа любить. Тиша, голубчик мой, ни на кого тебя не променяю! Я и думать-то не хотела, а ты меня смущаешь. Да не думай, кто же тебя заставляет? Не жалеешь ты меня ничего! Говоришь: не думай, а сама напоминаешь. Разве я хочу об нем думать? Да что делать, коли из головы нейдет. Об чем ни задумаю, а он так и стоит перед глазами. И хочу себя переломить, да не могу никак. Знаешь ли ты, меня нынче ночью опять враг смущал. Ведь я было из дому ушла. Ты какая-то мудреная, бог с тобой! А по-моему: делай, что хочешь, только бы шито да крыто. Не хочу я. Да и что хорошего! Уж я лучше буду терпеть, пока терпится. А не стерпится, что ж ты сделаешь? Да, что ты сделаешь? Что мне только захочется, то и сделаю. Сделай, попробуй, так тебя здесь заедят. Я уйду, да и была такова. Эх, Варя, не знаешь ты моего характеру! Конечно, не дай бог этому случиться! А уж коли очень мне здесь опостынет, так не удержат меня никакой силой. В окно выброшусь, в Волгу кинусь. Не хочу здесь жить, так не стану, хоть ты меня режь! Как Тихон уедет, так давай в саду спать, в беседке. Да нешто не все равно? Боюсь я в незнакомом-то месте ночевать, Варвара. Глаша с нами. Я б тебя и не звала, да меня-то одну маменька не пустит, а мне. Катерина смотря на. Зачем же тебе нужно? Будем там ворожить с. Известно, шучу; а то неужто в самом деле? Где ж это Тихон-то? На что он тебе? С маменькой сидят запершись. Точит она его теперь, как ржа железо. Ни за что, так, уму-разуму учит. Две недели вдороге будет, заглазное. У нее сердце все изноет, что он на своей воле гуляет. Вот она ему теперь надает приказов, один другого грозней, да потом к образу побожиться заставит, что все так точно он и сделает, как приказано. И на воле-то он словно связанный. Да, как же, связанный! Он как выедет, так запьет. Он теперь слушает, а сам думает, как бы ему вырваться-то поскорей. Входят Кабанова и Кабанов. ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ Те же, Кабанова и Кабанов. Ну, ты помнишь все, что я тебе сказала. На носу себе заруби! Ну, теперь все готово. Проститься тебе только, да и с богом. Что ж ты стоишь, разве порядку не забыл? Приказывай жене-то, как жить без. Да она, чай, сама знает. Чтоб и я слышала, что ты ей приказываешь! А потом приедешь спросишь, так ли все исполнила. Кабанов становясь против Катерины. Скажи, чтоб не грубила свекрови, Кабанов. Чтоб почитала свекровь, как родную мать! Почитай, Катя, маменьку, как родную мать. Чтоб сложа руки не сидела, как барыня. Работай что-нибудь без меня! Чтоб в окна глаз не пялила! Да, маменька, когда ж она. В окна не гляди! Чтоб на молодых парней не заглядывалась без. Да что ж это, маменька, ей-богу! Должен исполнять, что мать говорит. Оно все лучше, как приказано-то. Не заглядывайся на парней! Катерина строго взглядывает на. Ну, теперь поговорите промежду себя, коли что. ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ Кабанов и Катерина стоит, как будто в оцепенении. Катя, ты на меня не сердишься? Катерина после непродолжительного молчания, качает головой. Да что ты такая? Катерина все в том же состоянии, покачав головой. Все к сердцу-то принимать, так в чахотку скоро попадешь. Ей ведь что-нибудь надо ж говорить! Ну и пущай она говорит, а ты мимо ушей пропущай, Ну, прощай, Катя! Катерина кидаясь на шею мужу. Ради бога, не уезжай! Голубчик, прошу я тебя! Коли маменька посылает, как же я не поеду! Ну, бери меня с собой, бери! Кабанов освобождаясь из ее объятий. Отчего же, Тиша, нельзя? Куда как весело с тобой ехать! Вы меня уж заездили здесь совсем! Я не чаю, как вырваться-то; а ты еще навязываешься со. Да неужели же ты разлюбил меня? Да не разлюбил, а с этакой-то неволи от какой хочешь красавицы жены убежишь! Ты подумай то: какой ни на есть, я все-таки мужчина; всю жизнь вот этак жить, как ты видишь, так убежишь и от жены. Да как знаю я теперича, что недели две никакой грозы надо мной не будет, кандалов этих на ногах нет, так до жены ли мне? Как же мне любить-то тебя, когда ты такие слова говоришь? Какие же мне еще слова говорить! Кто тебя знает, чего ты боишься? Ведь ты не одна, ты с маменькой остаешься. Не говори ты мне об ней, не тирань ты моего сердца! Ах, беда моя, беда! Куда мне, бедной, деться? За кого мне ухватиться? Батюшки мои, погибаю я! Катерина подходит к мужу и прижимается к. Тиша, голубчик, кабы ты остался либо взял ты меня с собой, как бы я тебя любила, как бы я тебя голубила, моего милого! Не разберу я тебя, Катя! То от тебя слова не добьешься, не то что ласки, а то так сама лезешь. Тиша, на кого ты меня оставляешь! Быть беде без тебя! Ну, да ведь нельзя, так уж нечего делать. Ну, так вот что! Возьми ты с меня какую-нибудь клятву страшную. Вот какую: чтобы не смела я без тебя ни под каким видом ни говорить ни с кем чужим, ни видеться, чтобы и думать я не смела ни о ком, кроме. Да на что ж это? Успокой ты мою душу, сделай такую милость для меня! Как можно за себя ручаться, мало ль что может в голову прийти. Катерина Падая на колени. Чтоб не видать мне ни отца, ни матери! Умереть мне без покаяния, если я. Я и слушать не хочу! Голос Кабановой: "Пора, Тихон! ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ Те же, Кабанова, Варвара и Глаша. Встает, и все встают. Кабанов подходя к матери. Кабанова жестом показывая в землю. В ноги, в ноги! Кабанов кланяется в ноги, потом целуется с матерью. Катерина кидается ему на шею. Что на шею-то виснешь, бесстыдница! Не с любовником прощаешься! Он тебе муж — глава! Аль порядку не знаешь? Катерина кланяется в ноги. Дальние проводы — лишние слезы. Кабанов уходит, за ним Катерина, Варвара и Глаша. ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ Кабанова одна. Смешно смотреть-то даже на них! Кабы не свои, насмеялась бы досыта: ничего-то не знают, никакого порядка. Проститься-то путем не умеют. Хорошо еще, у кого в доме старшие есть, ими дом-то и держится, пока живы. А ведь тоже, глупые, на свою волю хотят; а выйдут на волю-то, так и путаются на покор да смех добрым людям. Конечно, кто и пожалеет, а больше все смеются. Да не смеяться-то нельзя: гостей позовут, посадить не умеют, да еще, гляди, позабудут кого из родных. Смех, да и только! Так-то вот старина-то и выводится. В другой дом и взойти-то не хочется. А и взойдешь-то, так плюнешь, да вон скорее. Что будет, как старики перемрут, как будет свет стоять, уж и не знаю. Ну, да уж хоть то хорошо, что не увижу. Входят Катерина и Варвара. ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ Кабанова, Катерина и Варвара. Ты вот похвалялась, что мужа очень любишь; вижу я теперь твою любовь-то. Другая хорошая жена, проводивши мужа-то, часа полтора воет, лежит на крыльце; а тебе, видно. Да и не умею. Кабы любила, так бы выучилась. Коли порядком не умеешь, ты хоть бы пример-то этот сделала; все-таки пристойнее; а то, видно, на словах. Ну, я богу молиться пойду, не мешайте. Я со двора пойду. Гуляй, пока твоя пора придет. Уходят Кабанова и Варвара. ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ Катерина одна, задумчиво. Ну, теперь тишина у вас в доме воцарится. Хоть бы доти чьи-нибудь! Деток-то у меня нет: все бы я и сидела с ними да забавляла. Люблю очень с детьми разговаривать — ангелы ведь. Кабы я маленькая умерла, лучше бы. Глядела бы я с неба на землю да радовалась всему. А то полетела бы невидимо, куда захотела. Вылетела бы в поле и летала бы с василька на василек по ветру, как бабочка. А вот что сделаю: я начну работу какую-нибудь по обещанию; пойду в гостиный двор, куплю холста, да и буду шить белье, а потом раздам бедным. Они за меня богу помолят. Вот и засядем шить с Варварой и не увидим, как время пройдет; а тут Тиша приедет. ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ Катерина и Варвара. Варвара покрывает голову платком перед зеркалом. Я теперь гулять пойду; а ужо нам Глаша постелет постели в саду, маменька позволила. В саду, за малиной, есть калитка, ее маменька запирает на замок, а ключ прячет. Я его унесла, а ей подложила другой, чтоб не заметила. На вот, может быть, понадобится. Если увижу, так скажу, чтоб приходил к калитке. Катерина с испугом отталкивая ключ. Не надо, не надо! Тебе не надо, мне понадобится; возьми, не укусит он. Да что ты затеяла-то, греховодница! Ну, я много разговаривать не люблю, да и некогда. ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ Катерина одна, держа ключ в руках. Что она это делает-то? Что она только придумывает? Ах, сумасшедшая, право сумасшедшая! Бросить его, бросить далеко, в реку кинуть, чтоб не нашли. Он руки-то жжет, точно уголь. Вот так-то и гибнет наша сестра-то. В неволе-то кому весело! Мало ли что в голову-то придет. Вышел случай, другая и рада: так очертя голову и кинется. А как же это можно, не подумавши, не рассудивши-то! Долго ли в беду попасть! А там и плачься всю жизнь, мучайся; неволя-то еще горчее покажется. А горька неволя, ох, как горька! Кто от нее не плачет! А пуще всех мы, бабы. Вот хоть я теперь! Живу, маюсь, просвету себе не вижу. Да и не увижу, знать! Что дальше, то хуже. А теперь еще этот грех-то на. И как он ко мне в руки попал? На соблазн, на пагубу мою. Так сердце и упало. Прячет ключ в карман. Что я так испугалась! Ну, уж, знать, там ему и быть! Видно, сама судьба того хочет! Да какой же в этом грех, если я взгляну на него раз, хоть издали-то! Да хоть и поговорю-то, так все не беда! А как же я мужу-то!. Да ведь он сам не захотел. Да, может, такого и случая-то еще во всю жизнь не выдет. Тогда и плачься на себя: был случай, да не умела пользоваться. Да что я говорю-то, что я себя обманываю? Мне хоть умереть, да увидеть. Перед кем я притворяюсь-то!. Нет, ни за что на свете! Будь что будет, а я Бориса увижу! Ах, кабы ночь поскорее!. Ворота дома Кабановых, перед воротами скамейка. ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ Кабанова и Феклуша сидят на скамейке. Последние времена, матушка Марфа Игнатьевна, последние, по всем приметам последние. Еще у вас в городе рай и тишина, а по другим городам так просто содом, матушка: шум, беготня, езда беспрестанная! Народ-то так и снует, один туда, другой. Некуда нам торопиться-то, милая, мы и живем не спеша. Нет, матушка, оттого у вас тишина в городе, что многие люди, вот хоть бы вас взять, добродетелями, как цветами, украшаются: оттого все и делается прохладно и благочинно. Ведь эта беготня-то, матушка, что значит? Вот хоть бы в Москве: бегает народ взад и вперед, неизвестно. Вот она суета-то и. Суетный народ, матушка Марфа Игнатьевна, вот он и бегает. Ему представляется-то, что он за делом бежит; торопится, бедный, людей не узнает; ему мерещится, что его манит некто, а придет на место-то, ан пусто, нет ничего, мечта одна. И пойдет в тоске. А другому мерещится, что будто он догоняет кого-то знакомого. Со стороны-то свежий человек сейчас видит, что никого нет; а тому-то все кажется от суеты, что он догоняет. Суета-то, ведь она вроде туману бывает. Вот у вас в этакой прекрасный вечер редко кто и за ворота-то выйдет посидеть; а в Москве-то теперь гульбища да игрища, а по улицам-то индо грохот идет, стон стоит. Да чего, матушка Марфа Игнатьевна, огненного змия стали запрягать: все, видишь, для ради скорости. А я, матушка, так своими глазами видела; конечно, другие от суеты не видят ничего, так он им машиной показывается, они машиной и называют, а я видела, как он лапами-то вот так растопыривает пальцы делает. Ну, и стон, которые люди хорошей жизни, так слышат. Назвать-то всячески можно, пожалуй, хоть машиной назови; народ-то глуп, будет всему верить. А меня хоть ты золотом осыпь, так я не поеду. Что за крайности, матушка! Сохрани господи от такой напасти! А вот еще, матушка Марфа Игнатьевна, было мне в Москве видение некоторое. Иду я рано поутру, еще чуть брезжится, и вижу, на высоком-превысоком доме, на крыше, стоит кто-то, лицом черен. Уж сами понимаете. И делает он руками, как будто сыплет что, а ничего не сыпется. Тут я догадалась, что это он плевелы сыплет, а народ днем в суете-то своей невидимо и подберет. Оттого-то они так и бегают, оттого и женщины-то у них все такие худые, тела-то никак не нагуляют, да как будто они что потеряли либо чего ищут: в лице печаль, даже жалко. Все может быть, моя милая! В наши времена чего дивиться! Тяжелые времена, матушка Марфа Игнатьевна, тяжелые. Уж и время-то стало в умаление приходить. Как так, милая, в умаление? Конечно, не мы, где нам заметить в суете-то! А вот умные люди замечают, что у нас и время-то короче становится. Бывало, лето и зима-то тянутся-тянутся, не дождешься, когда кончатся; а нынче и не увидишь, как пролетят. Дни-то и часы все те же как будто остались, а время-то, за наши грехи, все короче и короче делается. Вот что умные-то люди говорят. И хуже этого, милая. Нам-то бы только не дожить до этого, Кабанова. ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ Те же и Дикой. Что это ты, кум, бродишь так поздно? А кто ж мне запретит! Стоит кто-то, лицом черен. Ну, и, значит, нечего разговаривать. Что я, под началом, что ль, у кого? Ты еще что тут! Какого еще тут черта водяного!. Ну, ты не очень горло-то распускай! Ты найди подешевле меня! А я тебе дорога! Ступай своей дорогой, куда шел. Еще успеешь дома-то быть: дом-от твой не за горами. Коли ты за делом, так не ори, а говори толком. Никакого дела нет, а я хмелен, вот. Что ж, ты мне теперь хвалить тебя прикажешь за это? Ни хвалить, ни бранить. А, значит, я хмелен. Ну, и кончено. Пока не просплюсь, уж этого дела поправить. Куда ж это я пойду? А то куда же! А коли я не хочу домой-то? Отчего же это, позволь тебя спросить? А потому, что у меня там война идет. Да кому ж там воевать-то? Ведь ты один только там воин-то и. Ну так что ж, что я воин? Ну что ж из этого? А и честь-то не велика, потому что воюешь-то ты всю жизнь с бабами. Ну, значит, они и должны мне покоряться. А то я, что ли, покоряться стану! Уж немало я дивлюсь на тебя: столько у тебя народу в доме, а на тебя на одного угодить не могут. Вот поди ж ты! Ну, что ж тебе нужно от меня? А вот что: разговори меня, чтобы у меня сердце прошло. Ты только одна во всем городе умеешь меня разговорить. Поди, Феклушка, вели приготовить закусить что-нибудь. Нет, я в покои не пойду, в покоях я хуже. Чем же тебя рассердили-то? Еще с утра с. Должно быть, денег просили. Точно сговорились, проклятые; то тот, то другой целый день пристают. Должно быть, надо, коли пристают. Понимаю я это; да что ж ты мне прикажешь с собой делать, когда у меня сердце такое! Ведь уж знаю, что надо отдать, а все добром не могу. Друг ты мне, и я тебе должен отдать, а приди ты у меня просить — обругаю. Я отдам, отдам, а обругаю. Потому, только заикнись мне о деньгах, у меня всю нутренную разжигать станет; всю нутренную вот разжигает, да и только; ну, и в те поры ни за что обругаю человека. Нет над тобой старших, вот ты и куражишься. Нет, ты, кума, молчи! Вот какие со мной истории бывали. О посту как-то о великом я говел, а тут нелегкая и подсунь мужичонка: за деньгами пришел, дрова возил. И принесло ж его на грех-то в такое время! Согрешил-таки: изругал, так изругал, что лучше требовать нельзя, чуть не прибил. Вот оно, какое сердце-то у меня! После прощенья просил, в ноги кланялся, право. Истинно тебе говорю, мужику в ноги кланялся. Вот до чего меня сердце доводит: тут на дворе, в грязи, ему и кланялся; при всех ему кланялся. А зачем ты нарочно-то себя в сердце приводишь? Я видала, я знаю. Ты, коли видишь, что просить у тебя чего-нибудь хотят, ты возьмешь да нарочно из своих на кого-нибудь и накинешься, чтобы рассердиться; потому что ты знаешь, что к тебе сердитому никто уж не пойдет. Ну, что ж такое? Кому своего добра не жалко! Марфа Игнатьевна, закусить поставлено, пожалуйте! Что ж, кум, зайди. Закуси, чем бог послал. Пропускает вперед Дикого и уходит за. Глаша, сложа руки, стоит у ворот. Уж не за дядей ли? ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ Глаша, Борис, потом Кулигин. Не у вас ли дядя? Тебе нужно, что ль, его? Послали из дому узнать, где. А коли у вас, так пусть сидит: кому его. Дома-то рады-радехоньки, что ушел. Нашей бы хозяйке за ним быть, она б его скоро прекратила. Что ж я, дура, стою-то с тобой! Хоть бы одним глазком взглянуть на нее! В дом войти нельзя: здесь незваные не ходят. Живем в одном городе, почти рядом, а увидишься раз в неделю, и то в церкви либо на дороге, вот и все! Здесь что вышла замуж, что схоронили — все равно. Уж совсем бы мне ее не видать: легче бы было! А то видишь урывками, да еще при людях; во сто глаз на тебя смотрят. Да и с собой-то не сладишь никак. Пойдешь гулять, а очутишься всегда здесь у ворот. И зачем я хожу сюда? Видеть ее никогда нельзя, а еще, пожалуй, разговор какой выйдет, ее-то в беду введешь. Ну, попал я в городок! Идет ему навстречу Кулиги. Да, гуляю себе, погода очень хороша нынче. Очень хорошо, сударь, гулять. Тишина, воздух отличный, из-за Волги с лугов цветами пахнет, небо чистое. Открылась бездна, звезд полна, Звездам числа нет, бездне — дна. Пойдемте, сударь, на бульвар, ни души там. Вот какой, сударь, у нас городишко! Бульвар сделали, а не гуляют. Гуляют только по праздникам, и то один вид делают, что гуляют, а сами ходят туда наряды показывать. Только пьяного приказного и встретишь, из трактира домой плетется. Бедным гулять, сударь, некогда, у них день и ночь работа. И спят-то всего часа три в сутки. А богатые-то что делают? Ну, что бы, кажется, им не гулять, не дышать свежим воздухом? У всех давно ворота, сударь, заперты, и собаки спущены. Вы думаете, они дело делают либо богу молятся? И не от воров они запираются, а чтоб люди не видали, как они своих домашних едят поедом да семью тиранят. И что слез льется за этими запорами, невидимых и неслышимых! Да что вам говорить, сударь! По себе можете судить. И что, сударь, за этими замками разврату темного да пьянства! Все шито да крыто — никто ничего не видит и не знает, видит только один бог! Ты, говорит, смотри, в людях меня да на улице, а до семьи моей тебе дела нет; на это, говорит, у меня есть замки, да запоры, да собаки злые. Семья, говорит, дело тайное, секретное! Знаем мы эти секреты-то! От этих секретов-то, сударь, ему только одному весело, а остальные волком воют. Да и что за секрет? Кто его не знает! Ограбить сирот, родственников, племянников, заколотить домашних так, чтобы ни об чем, что он там творит, пискнуть не смели. Вот и весь секрет. Ну, да бог с ними! А знаете, сударь, кто у нас гуляет? Молодые парни да девушки. Так эти у сна воруют часок-другой, ну и гуляют парочками. Показываются Кудряш и Варвара. Это у пас нужды. Кудряш уходит, а Варвара подходит к своим воротам и манит Бориса. ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ Борис, Кулнгин и Варвара. Я, сударь, на бульвар пойду. Хорошо, я сейчас приду. Знаешь овраг за Кабановым садом? Приходи туда ужо попозже. Приходи: там увидишь. Ну, ступай скорей, тебя дожидаются. А ужотко я знаю, что Катерина не утерпит, выскочит. Овраг, покрытый кустами; наверху —забор сада Кабановых и калитка; сверху — тропинка. ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ Кудряш входит с гитарой. Что ж это она там! Ну, посидим да подождем. Да со скуки песенку споем. Как донской-то казак, казак вел коня поить, Добрый молодец, уж он у ворот стоит. У ворот стоит, сам он думу думает, Думу думает, как будет жену губить. Как жена-то, жена мужу возмолилася, Во скоры-то ноги ему поклонилася: "Уж ты, батюшка, ты ли, мил сердечный друг! Ты не бей, не губи ты меня со вечера! Ты убей, загуби меня со полуночи! Дай уснуть моим малым детушкам, Малым детушкам, всем ближним соседушкам". ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ Кудряш и Борис. Смирен, смирен, а тоже в разгул пошел. Зачем это ты здесь? Стало быть, мне нужно, Борис Григорьич, коли я. Без надобности б не пошел. Вас куда бог несет? Вот что, Кудряш: мне бы нужно здесь остаться, а тебе ведь, я думаю, все равно, ты можешь идти и в другое место. Нет, Борис Григорьич, вы, я вижу, здесь еще в первый раз, а у меня уж тут место насиженное и дорожка-то мной протоптана. Я вас люблю, сударь, и на всякую вам услугу готов; а на этой дорожке вы со мной ночью не встречайтесь, чтобы, сохрани господи, греха какого не вышло. Что с тобой, Ваня? Я знаю, что я Ваня. А вы идите своей дорогой, вот и. Заведи себе сам, да и гуляй себе с ней, и никому до тебя дела пет. А чужих не трогай! У нас так не водится, а то парни ноги переломают. Да я и не знаю, что сделаю! Напрасно ты сердишься; у меня и на уме-то нет отбивать у. Я бы и не пришел сюда, кабы мне не велели. Я не разобрал, темно. Девушка какая-то остановила меня на улице и сказала, чтобы я именно сюда пришел, сзади сада Кабановых, где тропинка. Кто ж бы это такая? Можно с тобой поговорить по душе, ты не разболтаешь? У меня все одно, что умерло. Я здесь ничего не знаю, ни порядков ваших, ни обычаев; а дело-то такое. Полюбили, что ль, кого? Ну что ж, это. У нас насчет этого слободно. Девки гуляют себе как хотят, отцу с матерью и дела. Только бабы взаперти сидят. То-то и горе. Так неужто ж замужнюю полюбили? Эх, Борис Григорьич, бросить надоть! Легко сказать — бросить! Тебе это, может быть, все равно; ты одну бросишь, а другую найдешь. А я не могу этого! Уж я коли полюбил. Ведь это, значит, вы ее совсем загубить хотите, Борис Григорьич! Нет, Кудряш, как. Захочу ли я ее погубить! Мне только бы видеть ее где-нибудь, мне больше ничего не. Как, сударь, за себя поручиться! А ведь здесь какой народ! Съедят, в гроб вколотят. Ах, не говори этого, Кудряш, пожалуйста, не пугай ты меня! А она-то вас любит? Да вы видались когда аль нет? Я один раз только и был у них с дядей. А то в церкви вижу, на бульваре встречаемся. Ах, Кудряш, как она молится, кабы ты посмотрел! Какая у ней на лице улыбка ангельская, а от лица-то будто светится. Так это молодая Кабанова, что ль? Так вот оно что! Ну, честь имеем проздравить! Значит, у вас дело на лад идет, коли сюда приходить велели. Так неужто она велела? А то кто же? Этого быть не. Я с ума сойду от радости. Есть от чего с ума сходить! Только вы смотрите — себе хлопот не наделайте, да и ее-то в беду не введите! Положим, хоть у нее муж и дурак, да свекровь-то больно люта. Варвара выходит из калитки. ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ Те же и Варвара, потом Катерина. Варвара у калитки поет. За рекою, за быстрою, мой Ваня гуляет, Там мой Ванюшка гуляет. Варвара сходит по тропинке и, закрыв лицо платком, подходит к Борису. Ты что ж так долго? Знаешь, что не люблю! Варвара обнимает его одной рукой и уходит. Точно я сон какой вижу! Эта ночь, песни, свиданья! Это так ново для меня, так хорошо, так весело! Вот и я жду чего-то! А чего жду—и не знаю, и вообразить не могу; только бьется сердце да дрожит каждая жилка. Не могу даже и придумать теперь, что сказать-то ей, дух захватывает, подгибаются колени! Вот когда у меня сердце глупое раскипится вдруг, ничем не унять. Катерина тихо сходит по тропинке, покрытая большим белым платком, потупив глаза в землю. Это вы, Катерина Петровна? Уж как мне благодарить вас, я и не знаю. Кабы вы знали, Катерина Петровна, как я люблю вас! Хочет взять ее за руку. Катерина с испугом, но не поднимая глаз. Не трогай, не трогай меня! Поди прочь, окаянный человек! Ты знаешь ли: ведь мне не замолить этого греха, не замолить никогда! Ведь он камнем ляжет на душу, камнем. Зачем ты пришел, погубитель мой? Ведь я замужем, ведь мне с мужем жить до гробовой доски! Вы сами велели мне прийти. Да пойми ты меня, враг ты мой: ведь до гробовой доски! Лучше б мне не видеть вас! Ведь что я себе готовлю? Где мне место-то, знаешь ли? Берет ев за руку. Зачем ты моей погибели хочешь? Как же я могу хотеть вашей погибели, когда люблю вас больше всего на свете, больше самого себя! Разве я злодей какой? Пусть лучше я сам погибну! Ну, как же ты не загубил меня, коли я, бросивши дом, ночью иду к. Ваша воля была на то, Катерина. Нет у меня воли. Кабы была у меня своя воля, не пошла бы я к. Поднимает глаза и смотрит на Бориса. Твоя теперь воля надо мной, разве ты не видишь! Кидается к нему на шею. Теперь мне умереть вдруг захотелось! Зачем умирать, коли нам жить так хорошо?


Коментарии:

    Я вот не боюсь. Я уж давно вижу, что тебе жена милее матери.





© 2003-2016 topbuyer.ru